Великая княжна Татьяна Николаевна Романова

Принцесса-Роза

    Великая Княжна Татьяна Николаевна старалась во всём соответствовать Своей Небесной покровительнице, св. мч. Татиане Римской. Будучи диакониссой, Святая Титиана верно несла Служение среди самых обездоленных в обществе людей: больных, бедных, заключённых. При этом Великая Княжна оставалась истинно Царской Дочерью, настолько прекрасной и утончённой, что по праву стяжала ещё один титул: «Роза Петергофа». Современники описывают Великую Княжну высокой, стройной девушкой с тёмно-каштановыми волосами и серо-голубыми глазами, с красивыми чертами лица, изящной фигурой и осанкой, соответствующей Дочери Императора. «Лицо Её матово-бледно, только чуть розовеют щеки. Профиль безупречно красив. Своеобразность и оригинальность придают лицу далеко расставленные глаза» (С.Я. Офросимова). Многие придворные считали именно Татьяну самой красивой из Великих Княжон.
 Титул «Великая Княжна» требовал обращения «Ваше Императорское Высочество», так как Она была выше по рангу других европейских принцесс, являвшихся «Королевскими Высочествами». Однако Домочадцы и прислуга обычно обращались к Ней по имени-отчеству или называли уменьшительно-ласково: Таня, Татя, Татьяночка, Танюша. Одна из фрейлин Императрицы, баронесса С. К. Буксгевден, рассказывала, как однажды на заседании благотворительного комитета, возглавляемого Великой Княжной Татьяной, она обратилась к Ней «Ваше Императорское Высочество», на что та очень смутилась и прошептала: «Вы что, с ума сошли – так со Мной разговаривать?»
 Как и другие Дети Царственной Четы, Татьяна воспитывалась в строгости. Она и Её сестры спали на походных кроватях без подушек, утром принимали холодную ванну, а если за день выдавалась свободная минутка, должны были заниматься вышиванием или вязанием. Их работы затем раздаривались или продавались на благотворительных базарах. Татьяну и её старшую Сестру Ольгу в Семье называли «большой парой». Они делили одну комнату и были очень близки с самого раннего детства.
 Татьяна была практичной и имела природный талант руководителя и дипломата. Сёстры прозвали Её «гувернанткой», и к Родителям с разными просьбами всегда отправляли именно Татьяну. Она была ближе к Матери, чем другие Сёстры, многие считали Её любимицей Царицы. «Не то, чтобы Сёстры любили Мать сколько-нибудь меньше, – вспоминал Пьер Жильяр, преподававший Детям Императора французский язык, – но Татьяна знала, как окружить Мать неистощимым вниманием, и никогда не давала выхода Своим собственным капризам». В письмах Николаю II Александра Феодоровна говорит, что Татьяна – «единственная из четырёх Дочерей, которая полностью Её понимает».
 По воспоминаниям Жильяра, Татьяна была довольно замкнута, всегда спокойна и уравновешенна, менее открыта и импульсивна, чем Ольга. По его мнению, Она была чуть менее талантлива, чем Ольга, но более трудолюбива, организаванна, и всегда стремилась довести до конца начатое дело. Фрейлина и ближайшая подруга Императрицы Анна Вырубова писала, что у Татьяны был большой талант в шитье одежды, вышивании и вязании крючком, и что Она могла причесать Императрицу,как профессиональный парикмахер.

На этом фото Царской Семьи 1915 г. Татьяна в центре верхнего ряда

    Татьяна, как и Мать, была очень религиозначасто посещала Храмы и  постоянно читала Библию. Она даже профессионально изучала Богословие, пытаясь разобраться в понятиях Добра и зла, страдания и прощения, человеческого предназначения на Земле. В Своём дневнике Она пишет, что «необходима (ежедневная( упорная борьба, поскольку за Добро – (чаще) платят злом, и зло правит всем в этом мире».

 Во время Первой мировой войны Татьяна не только вела активную общественную деятельность, но и лечила раненых. Она была почётной Председательницей «Татьянинского Комитета» – организации, занимавшейся оказанием помощи беженцам и другим людям, пострадавшим в результате военных действий. Она ставила перед собой следующие цели и задачи: оказание помощи лицам, впавшим в нужду вследствие военных обстоятельств, в местах их постоянного места жительства или же в местах временного пребывания; содействие отправлению беженцев на родину или на постоянное место жительства; поиск работы для трудоспособных; содействие в помещении нетрудоспособных в богадельни, приюты; оказание беженцам денежного пособия; создание собственных учреждений для помещения нетрудоспособных; прием пожертвований.

 В газетах того времени печатался такой призыв:

  «От Её Императорского Высочества

Великой Княжны

Татианы Николаевны

 Война разорила и рассеяла миллионы наших мирных жителей. Несчастные беженцы – бездомные и голодные, неимоверно страдают и ищут пропитание. Правительство, общественные и национальные установления, частные благотворители и Мой Комитет помогают беженцам. Но нужда их так громадна, что покрыть её под силу лишь всему Русскому Народу.

 Прошу вас, добрые люди, согрейте беженца духовно и телесно и утешьте его сознанием, что понято нами безысходное горе его. Вспомните завет Господень: …алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня (Мф. 25: 35).

 Да будем мы все едины в этом испытании, объединив наши усилия для великой Победы!

 9 ноября 1915 г. Царское Село.

ТАТИАНА»

 Комитет оказал помощь 3,5 миллионам беженцев.

 Вместе с Матерью-Императрицей и старшей Сестрой Ольгой, Татьяна регулярно работала в госпиталях и лазаретах, занималась сбором пожертвований на оказание помощи раненым и пострадавшим. Как пишет А. А. Вырубова, «Татьяна была почти столь же ловкой и преданной делу, как Её Мать, и жаловалась только на то, что из-за молодости Её не допускали к некоторым из наиболее тяжёлых случаев». В. И. Чеботарева, работавшая в госпитале вместе с Великой Княжной, описывает случай, когда собралась кипятить корпии (нащипанные из тряпок нитки, которые употреблялись в качестве перевязочного материала вместо ваты), пока Татьяна была занята чем-то другим. Видя, что Великая Княжна слишком устала, женщина хотела сделать все сама, но Татьяна, заметив это, спросила: «Почему ты можешь дышать карболовой кислотой, а я нет?» - и настояла на том, чтобы помочь.

 Фрейлина Императрицы С. Я. Офросимова писала: «Если бы, будучи художницей, я захотела нарисовать портрет сестры милосердия, какой она представляется в моем идеале, мне бы нужно было только написать портрет Великой Княжны Татьяны Николаевны; мне даже не надо было бы писать его, а только указать на фотографию Её, висевшую всегда над моей постелью, и сказать: «Вот сестра милосердия»».

Татьянин день — история возникновения праздника

   По преданию, святая мученица Татиана жила в 3 веке нашей эры. Девушка родилась в римской семье и воспитывалась в христианской вере, была доброй и заботливой, помогала всем, кто в этом нуждался. В те времена процветало язычество и все, кто придерживался христианства, жестоко преследовались и наказывались властями. 

    Однажды Татьяна была уличена за молитвой, за что немедленно была арестована и приговорена к смертной казни. В ожидании казни девушка продолжала усердно молиться, и Господь услышал ее. Рим постигло сильное землетрясение, при котором погиб правитель города и все его помощники и жрецы. Причем, во время смерти из правителя выскочил бес и с душераздирающими криками убежал.

    Все, кто стал свидетелем этой сцены, обвинили во всем Татиану, считая ее ведьмой. Над девушкой учинили страшный самосуд, ее пытали и избивали, но она продолжала лишь молиться и просить Господа вразумить ее обидчиков. И вновь произошло чудо — в одно мгновение все, кто издевался над ней, вдруг упали к ее ногам и обрели веру в Господа. Но и на этом история не закончилась. Власти продолжали ненавидеть Татьяну и попытались казнить ее другим способом — бросив в клетку с тигром. Девушка продолжала упорно молиться, и тигр не тронул ее. Вместо того, чтобы разорвать ее, как добычу, он подошел к Татьяне и стал зализывать ее раны.

    В конце концов, власти избавились от девушки, приказав отрубить ей голову. Но до самой смерти Татьяна продолжала верить в Бога, старательно молилась и проповедовала христианство. Именно поэтому она была позже возведена в лик святых и пополнила ряды великомучеников, которые пострадали за веру в Господа. 25 января по новому стилю стал днем святой Татьяны.

День студента (Татьянин день) — история праздника и его традиции

      Намного позже, в 18 веке, а именно в 1755 году государственный деятель Иван Шувалов принес на подпись императрице Елизавете Петровне документ об открытии университета, современного МГУ. Так получилось, что это произошло опять же 25 января и это был день именин Татьяны, матери самого Шувалова. Документ был подписан, университет открыт, а российское студенчество получило свой собственный праздник, который пришелся как раз на Татьянин день. С этого момента День основания Московского университета оказался привязан к религиозному празднику, и стало считаться, что Татьяна оказывает покровительство студентам.

    Как гласит история праздника Татьянин день, первые годы это мероприятие носило исключительно московский характер. В этот день проводился молебен в церкви при университете, после чего устраивалось небольшое застолье. И только во второй половине 19 века этот праздник становится масштабным. Официальная торжественная часть проходила в университете, после чего объявлялись шумные народные гуляния молодежи. Студенты пели песни, гуляли по улицам. Причем, веселились все, кто имел отношение к студенческой жизни. Даже полиция лояльно относилась к подвыпившим и лишь интересовалась: «Не нуждается ли господин студент в помощи?».

225 лет со дня рождения Александра Сергеевича Грибоедова

15 января исполнилось 225 лет со дня рождения Александра Сергеевича Грибоедова

Писатель, композитор, дипломат - Александр Сергеевич Грибоедов прожил короткую и яркую жизнь. Он оставил после себя бессмертную комедию "Горе от ума", знаменитый "грибоедовский" вальс, внёс серьёзный вклад в развитие русской дипломатии. Грибоедов трагически погиб в Персии в возрасте 34-х лет. 

Вункеркинд - так бы сегодня назвали 6-летнего Сашу Грибоедова. Уже в этом возрасте он знал три языка, сочинял стихи и музыку. В 11 лет поступил в Московский университет и за два года окончил отделение словесности. Необыкновенные способности помогли ему стать дипломатом и писателем, но в то же время сыграли с ним злую шутку.

"Эта формула "Горе от ума" наложилась на его биографию, - рассказывает главный научный сотрудник Пушкинского Дома, доктор филологических наук Сергей Фомичев. - Его жизнь складывалась так, что его ум вызывал сопротивление у властей и у современников, потому что он был остр на язык. Был вольный человек".

Сегодня принято считать, что Грибоедов родился в 1795 году, но исследователь Сергей Фомичев уверен, что поэт появился на свет на год раньше. В череде неточностей и загадок в биографии Грибоедова доподлинно известно одно: именно он - автор бессмертной комедии "Горе от ума", которая уже два века с успехом идет в театрах. 

Дом Погодина на улице Союза Печатников, бывшей Торговой улице. В 1824 году на первом этаже снимал квартиру Александр Грибоедов. Тогда он ненадолго покинул службу и именно в этом доме писал комедию "Горе от ума". Там же ему пришлось пережить самое страшное в истории Петербурга наводнение. Позже писатель вспоминал: когда он проснулся и посмотрел в окно, то увидел быстрые потоки воды, которые сносили всё, что попадалось на пути.

С Петербургом Грибоедова, москвича по рождению, связывало многое. Там были написаны, напечатаны и поставлены первые пьесы молодого драматурга. Именно в этом городе Грибоедов чувствовал себя творцом. В Петербурге, где он прожил в общей сложности не более пяти лет, осталось очень мало вещей поэта. Так, в Пушкинском Доме хранится рукопись его стихотворения "Хищники на Чегеме", а еще очки в серебряной оправе.

"Любопытно, что на них выгравирована надпись, - говорит научный сотрудник литературного музея Пушкинского Дома Людмила Мисайлиди. - Кто мог это сделать? Либо сам Грибоедов от того, что часто их терял, чтобы знали владельца, если их находили. Может, это сделал Бегичев, чтоб зафиксировать эту меморию".

Еще при жизни Грибоедова "Горе от ума" стало популярным. Правда, комедию запретили печатать и ставить на сцене, но почитатели творчества поэта сами переписывали пьесу. Сочинение Грибоедова расходилось в списках".

"Для нас дороги эти листочки, это XIX век, - рассказывает директор Всероссийского музея А.С. Пушкина Сергей Некрасов. - Они свидетельствуют о популярности грибоедовской комедии. Когда Пушкин прочел, он сказал, что половина комедии, этих выражений войдут в пословицы, и он оказался прав".

Два Александра Сергеевича, два гения. Известно, что они ценили творчество друг друга. В Музее Пушкина есть два портрета Грибоедова. Один из них висит в театральном зале. Рядом - перстень и молоток мастера для ритуалов. Александр Грибоедов был одним из учредителей масонской ложи "Соединенные друзья". Позже, как уверяют некоторые исследователи, стал членом тайного общества декабристов. 

В 1926 году Александра Грибоедова арестовали в крепости Грозная, ныне город Грозный в Чечне. Его подозревали в причастности к заговору и восстанию декабристов. Писателя привезли в Петербург и поместили в Главный штаб. Там в заключении он просидел месяц. За неимением прямых доказательств Грибоедова освободили. Более того вскоре он получил повышение в чине и предписание вернуться на Кавказ.

Как дипломат Грибоедов "обладал силой двадцатитысячной армии" - так говорили о нем современники. Во многом  благодаря ему был заключен Туркманчайский мир с Персией. По договору она теряла почти все свои территории на Кавказе, а еще должна была выплатить России огромные по тем временам деньги. Это вызвало недовольство среди местного населения, и в 1829 году толпа персов напала на русское посольство в Тегеране. Тогда Грибоедов погиб. После персы отдали жене поэта все личные вещи, за исключением его рукописей. Существует версия, что они были сожжены, но ученые надеются, что всё же где-то еще хранятся не дошедшие до нас произведения Грибоедова. 

Источник:https://tvkultura.ru/article/show/article_id/126708/

Федор Иванович Тютчев

Пять любимых женщин Федора Ивановича Тютчева

    Яркий представитель золотого века русской поэзии Федор Тютчев умело заключал свои мысли, желания и чувства в ритмику четырехстопного ямба, позволяя читателям прочувствовать всю сложность и противоречивость окружающей их действительности. По сей день стихотворениями поэта зачитывается весь мир. Одно из знаковых произведений любовной лирики Федора Ивановича.знаменитое стихотворение «Я встретил вас…» 

   Поэзия Федора Тютчева  проникновенна и многогранна, как и сама любовь в жизни поэта — буйство чувств, противоречивых и окрыляющих, выливались то в трагедию, то в драму. Пять историй любви, пять женщин великого поэта оставили след в его жизни, в его сердце и в его стихах.

 Катюша Кругликова

  Первой любовью знаменитого поэта стала... дворовая девушка при усадьбе, Катюша Кругликова. Казалось бы, малозначимая, простая и наивная история, но... Отношения между влюбленными зашли так далеко, что пришлось вмешаться влиятельным родителям Тютчева, которые, разумеется, были против подобного увлечения сына. Задействовав свои связи, они выхлопотали для Федора разрешение на досрочное окончание университета и отправили подальше от дома — в Петербург, а затем в Мюнхен, где Тютчев проведет двадцать два года. Катюше же, спустя некоторое время, дали вольную, а затем обеспечили приданным и выдали замуж... Она была единственной возлюбленной Тютчева, которой он не посвятил своих стихов — быть может, из-за краткости и юности их романа.

Амалия фон Лерхенфельд

 Амалия фон Лерхенфельд

     В Мюнхене сердцем Тютчева завладела юная и знатная Амалия фон Лерхенфельд — внебрачная дочь прусского короля Фридриха-Вильгельма III и княгини Турн-и-Таксис. Красавица Амалия отвечала горячо влюбленному поэту взаимностью и была согласна на его предложение, но против были ее родственники. Тютчеву отказали, а когда он на время покинул Мюнхен, Амалия вышла замуж за его сослуживца, барона Крюндера. Говорят, это стало причиной дуэли между ними. Позже, вспоминаю прогулки с Амалией по берегам Дуная, Тютчев напишет стихотворение «Я помню время золотое».

 Я помню время золотое,

Я помню сердцу милый край.

День вечерел; мы были двое;

Внизу, в тени, шумел Дунай.

И на холму, там, где, белея,

Руина замка вдаль глядит,

 Стояла ты, младая фея,

 На мшистый опершись гранит.

Ногой младенческой касаясь

Обломков груды вековой;

И солнце медлило, прощаясь

 С холмом, и замком, и тобой.

И ветер тихий мимолетом

Твоей одеждою играл

И  с диких яблонь цвет за цветом

На плечи юные свевал.

Ты беззаботно вдаль глядела...

Край неба дымно гас в лучах;

День догорал; звучнее пела

Река в померкших берегах.

И ты с веселостью беспечной

 Счастливый провожала день;

И сладко жизни быстротечной 

Над нами пролетала тень.

   Произведение посвящено Амалии, которая на всю жизнь сохранила дружеские отношения с некогда влюбленным в нее поэтом.

Элеонора Петерсон

Элеонора Петерсон

    Урожденная графиня Ботмер, по первому мужу — Петерсон, становится первой женой Тютчева. Поэт знакомится с ней в Мюнхене, прибыв туда в качестве внештатного атташе Российской дипломатической миссии. Их брак был счастливым: Элеонора влюбилась в Тютчева мгновенно и любила самозабвенно, окружив трогательной заботой. Нежная и хрупкая, словно прекрасное виденье, она оказалась надежной опорой для своего супруга. Взяв всю хозяйственную часть супружеского быта на себя, Элеонора при весьма скромном достатке смогла обустроить уютный и гостеприимный дом, обеспечить безоблачное счастье для своей семьи. 

    А когда, переехав в Турин, Тютчевы оказались в затруднительном финансовом положении, Элеонора сама ходила по торгам и заботилась о домашнем благоустройстве, ограждая от этих забот захандрившего мужа. Однако слабое здоровье Элеоноры было подточено переутомлением и нервным потрясением: его причиной стало кораблекрушение парохода «Николай I», на котором Элеонора плыла к мужу вместе с детьми. От длительного лечения женщина отказалась и от болезни так и не оправилась: вскоре простуда подкосила Элеонору, и она умерла в возрасте 37 лет. 

   Горе Тютчева было так велико, что, сидя у гроба супруги, он поседел за несколько часов. В 1858 году в годовщину смерти Элеоноры поэт напишет стихи, посвященные ее памяти:

В часы, когда бывает

Так тяжко на груди,

И сердце изнывает,

И тьма лишь впереди;

Без сил и без движенья,

Мы так удручены,

Что даже утешенья

Друзей нам не смешны,

Вдруг солнца луч приветны!

Войдет украдкой к нам

И брызнет огнецветной

Струею, по стенам;

И с тверди благосклонной,

С лазуревых высот

Вдруг воздух благовонный

В окно на нас пахнет...

Уроков и советов

Они нам не несут,

И от судьбы наветов

Они нас не спасут.

Но силу их мы чуем,

Их слышим благодать,

И меньше мы тоскуем,

И легче нам дышать...

ЦВЕТ И ТЕНИ ТАТЬЯНЫ МАВРИНОЙ

	Татьяна Алексеевна Маврина   Художник-живописец, график, иллюстратор. Заслуженный художник РСФСР (1981). Лауреат Государственной премии СССР (1975). Много раз иллюстрировала она для детей сказки А. С. Пушкина ("Сказка о мертвой царевне и семи богатырях", 1946; "Руслан и Людмила", 1960; "У лукоморья", 1961), русские народные сказки. И с каждым разом в ее книжках плотнее и ярче становился цвет, свободнее и узорнее плоскостной рисунок, фантастичнее и забавнее сказочные персонажи, особенно звери.  В 1969 г. выходит в свет изумительная по красочности и богатству фантазии "Сказочная азбука" Мавриной. От начала и до конца она сделана художницей почти без пояснительных подписей, ибо весь смысл заключен в самих иллюстрациях. В каждой букве - свой маленький сказочный сюжет. Картинки азбуки полны лукавства и озорства, добра и сердечности, как и все искусство художницы.  Важнейшая особенность искусства Т. А. Мавриной - связь поэзии сказки и пластической красоты разных видов народного декоративно-прикладного искусства. В нарядной красочности иллюстраций можно увидеть обаяние народной глиняной игрушки, русского лубка, бытовой керамики, пряников, изразцов, старинных костюмов. Творчество Т. А. Мавриной помогает раскрыть неисчерпаемое богатство народной эстетики, ощутить национальную основу фольклора. Маврина Т. А. Цвет ликующий: Дневники. Этюды об искусстве.  Зима в Загорске. 1957г.     «Бог разговаривает с человеком временем», –Эти горькие (в личном тогда контексте) слова Татьяна Маврина написала в 1992 году. Жизнь одной из интереснейших русских художниц охватила почти весь прошедший век (1900–1996 гг.). Сборник ее текстов (а также фото и репродукций) «Цвет ликующий» позволяет хотя бы отчасти прожить рядом с ней этот ушедший век.        Зачем нам это нужно?     Ну, во-первых, для восстановления справедливости. Татьяна Алексеевна Маврина и ее муж Николай Васильевич Кузьмин – яркие, замечательные художники. Но не ищите их в сводных «отчетных» альбомах советского времени, этих тускло изданных и пафосных нерадостных книжищах. Скажем так: «официальные лица», надзиравшие за советским искусством, уважали их, но обе стороны держались на расстоянии. Впрочем, широкое (в том числе и международное) признание пришло к Кузьмину (вероятно, лучшему иллюстратору Пушкина) и к Мавриной уже в 60-е гг. Однако оба упорно сторонились как советского официоза, так и различных течений в нашем искусстве, отмеченных некой оппозиционностью. Их альбомы и проиллюстрированные ими книги всегда становились событиями, и теперь, мне кажется, самое время переиздать их на более достойной современной полиграфической базе.     А во-вторых, книга дневников и статей Мавриной (как и книга воспоминаний Кузьмина «Круг царя Соломона») – увлекательнейшее чтение само по себе. У Мавриной глаз художника, да и эрудиция тоже не наша. И еще ей присущ в огромной мере «темперамент мысли»: умение живо и очень подчас едко сказать то, что сперва, может, и покоробит, а после не захочешь, а согласишься. * * *     Внешний рисунок биографии Т.А. Мавриной в общем-то незатейлив. Родилась в Нижнем Новгороде в интеллигентной и одаренной семье. (Ее брат Сергей Лебедев – академик и отец советской кибернетики, создатель первого нашего компьютера).     В голодные годы гражданской войны семья перебралась в Москву. Здесь Татьяна Лебедева (Маврина – фамилия ее матери, которую художница сделала своим псевдонимом) целых семь лет (1922–1929 гг.) учится в кузнице кадров левого искусства – во ВХУТЕМАСе. «Преподаватели ничему не учили, – вспоминает Маврина. – Говорили: „Пишите, а там видно будет“». А писать было так интересно, что придя домой, мысленно говорила: „Скорее бы наступило завтра, можно будет пойти в мастерскую и писать начатое вчера“» (с. 15).     Позже Маврина критически переоценит многих своих учителей и ставших знаменитыми однокашников. Но пока она – ученица, хотя особенно прилежно учится в залах музеев, у полюбившихся на всю жизнь ей «французов»: импрессионистов, постимпрессионистов и их продолжателей (Моне, Ренуара, Ван Гога, Сезанна, Боннара, Матисса, Пикассо): «…После импрессионистов и Ван Гога и Матисса – земля преобразилась в глазах людей и стала умопомрачительной! Они показали, как глядеть, и уж что увидишь – твое дело» (с. 123).     От них у Мавриной – и приемы, и настроение. «Упоение жизнью» – вот и весь пафос. Зато как выраженный! «Цвет ликующий» неспроста названа книга.
	В 30-е Татьяна Маврина создает светозарные пейзажи, ироничные портреты и томные, однако озорные «ню» (изображения обнаженной натуры). Вероятно, самая забавная «нюшка» (сленг художников) в русской живописи – портрет красавицы Ольги Гильдебрандт в шляпке, с веером и с очень светской недоступной физиономией. А вот прелестные «Обнаженные с синим чайником»: девушки-куколки в аккуратных прическах. В их теплый уютный мир чайник врывается звонкой синей улыбкой, может быть, ночи, может, и тайны, которую они так сосредоточенно обсуждают… (Кстати, «звонкий цвет» – одно из любимых выражений Мавриной).     Главная героиня мавринской живописи 30-х – конечно, сама энергия, ее вихри, которые завивают мир прихотливым водоворотом. Но сам этот мир, как будто, еще не осознает себя полностью, он ликует на ощупь, можно сказать, вслепую.    То же – и в самых ранних ее дневниковых записях начала и середины 30-х, словно яркий свет солнца рвется сквозь жалюзи в темную комнату, тасуя ее реальность то празднично, то тревожно – очень личностно.
	Вторая половина 30-х годов предстают в ее дневниках как один бесконечный безоблачный летний день. «1937 год», – читаем мы и вздрагиваем по воспитанной в нас привычке. Но лета 37-го и 38-го годов – это первые летние месяцы с любимым человеком, поэтому они и исполнены бесконечного ликования.    Впрочем, голоса извне, жестокий гул времени врываются и в этот мир. Она очень хрупка, эта идиллия, и стоит Кузьмину задержаться где-то, как Маврина впадает в панику, ею овладевает ужас почти физиологический (с мигренью), когда «из состояния благополучия выскакивала в какое-то сумасшествие» (с. 50).    На мавринском рисунке одного из застолий – муж Н. Кузьмин, О. Гильдебрандт и ее вечный спутник Ю. Юркун. Этот «романтический» интимный друг поэта Михаила Кузмина и непременный персонаж богемной жизни 10–30-х гг. с такой корректно европейской внешностью скоро будет арестован и погибнет в застенке.
	О чем говорят эти люди, собравшись вокруг стола в мавринской тесной комнатке на Сухаревке?.. Вряд ли лишь об искусстве.    Но пока тревоги эпохи вытесняло личное счастье художницы. * * *    Выход в большой мир, «соединение с историей» произошли у Мавриной позже, в годы войны. Вдруг она поняла: вся эта любимая полуразрушенная краса московских улочек и церквей, и пряничное великолепие Лавры в Загорске, весь этот рукотворный праздник может уйти. Исчезнуть, и его нужно сохранить, хотя бы в рисунках.   А рисовать тогда, в военной Москве, было небезопасно, человека с блокнотом могли принять за шпиона. Художница тренирует руку и глаз, учится работать вслепую, держа альбомчик в кармане пальто. Рисует и по памяти. Так, по памяти, ей удалось восстановить на листе прихотливое узорочье Василия Блаженного.    Сколько патриотического и религиозного пафоса можно было бы навертеть вокруг этого естественного порыва увековечить любимое-прекрасное!.. Но нет, Маврина никогда не черпала вдохновение в отвлеченностях, в умозрительном. Ее вдохновение имеет простую (и единственно естественную) «причину» в любви (в широком смысле) и эстетическом любовании. «Проверяешь свой вкус, увеличиваешь количество лет, прожитых на земле, за счет бывшего когда-то» (с. 338), – так позже объяснит она свой горячий интерес к древней русской архитектуре, к иконописи, к народному искусству.
	Но в основанье – все же неистребимая потребность в радости и красоте, в ощущении жизни как праздника. Недаром так обрадовалась Маврина, найдя у историка Буслаева: «народность – это язычество», что, признается художница, «ответило моим тайным мыслям о Загорске» (с. 257). Таким вот яростно веселым, языческим капищем предстает в ее графике, гуашах и акварелях подмосковная цитадель православия… Этот праздник повторится и в произведениях об увиденном в других городах Подмосковья и Золотого кольца. При этом почти всегда под вечными звездами-облаками, возле древних стен – то теснится и галдит, то дремотно тянется жизнь ее современников. Все эти голенастые мужики в армейских обносках, толстые бабы в платках и ватниках, гигантские возы сена, обтекаемые кузова тогдашних голубых и желтых автобусов, – по этим картинкам будут изучать эпоху, жизнь (уходящую и уже ушедшую) русской провинции. Заметьте: почти везде у Мавриной горизонт взрыхлен куполами, маковками, облаками, косогорами, по которым на зрителя скатывается все это знакомое ему, но так преображенное великолепие. Художница порой не «доканчивает» изображение, оставляя контур без краски, приглашая поучаствовать мысленно зрителя в этом седом от древности и мимолетном, в этом вечном торжестве жизни, взобраться по тропам к сказочным воротам и башенкам. Она словно забрасывает горизонт за спину того, кто смотрит, включая его в круг изображенного.   И сразу замечу: мороз ли с очумевшим оранжевым солнцем в зените, слепой ли летний серебряный ливень, – всегда эти стены, башни, люди, звери, машины, деревья и косогоры светозарно радостны. * * *    А реальная жизнь была куда горше. Дневниковые записи военного времени при их порой ироничности (и почти всегда лаконизме) передают дух суровой поры: «18.10.41. …Достали   1/2 кило икры. Катерина (сестра Мавриной, – В. Б.) целый день простояла за хлебом. Эфрос вешался, но спасен» (с. 62).    Это запись о том моменте, когда москвичи почти поверили, что их город не сегодня-завтра падет. А про икру – в самом начале войны черная икра была почти единственной едой, свободно продававшейся в магазинах столицы!    Но скоро и ее подъели, и наступил настоящий голод:    «27.2.42. …Ели кошку. Сначала я выплюнула, потом все же проглотила. Ощущение преступности и озорства», с. 65.    В военных записях Мавриной масса интересных, подмеченных глазом художника деталей: «3.5.42. В Москве много лошадей с окраской коров и высоких солдат» (с. 69). Трагичны страницы о голодной зиме-весне 41–42 гг., когда силы оставляли, когда порой и любимый человек не выдерживал этих невзгод «тыла»: «Мне печально и досадно смотреть, как гибнет такая сильная и красивая душа от голода» (с. 67).    Но в эти же дни Маврина умеет подметить забавное. 30 марта 1942 года она с мужем была на московской премьере 7-й симфонии Шостаковича в Колонном зале. Симфония, кроме магически сильного «марша», Мавриной не слишком-то глянулась (она вообще не жаловала нервную и жесткую музыку Шостаковича, предпочитая из современников С. Прокофьева). Зато художница смотрела на происходящее во все глаза:   «Я оделась очень тепло, в валенки, и взяла теплый платок. Но зал был прекрасно натоплен, дамы причесаны, как королевы, еще достаточно жирные и красивые с голыми руками, в тонких чулках… Мои глаза чаще всего упирались в большой дамский профиль с блестящими серьгами. Серьга и глаз одинаково выражали ужас, и на это было смешно смотреть, у дамы двойной подбородок и декольте из-под горжетки. А больше тупых и спокойных лиц. Потом нас всех загнали в метро, где было очень тесно и душно. Чувство запертости – невыносимое. Тянулась тревога 3 часа» (с. 66). * * *    Если идти по довольно богатой бытовой канве мавринских дневников, можно безнаказанно прибегнуть к штампу: «энциклопедия нашей жизни». Ну, не энциклопедия, так справочник, и очень ценный.    Вот бег времени в этих коротких записях: «16.2.39. Завесила внутреннюю дверь-проем занавеской (это в тесной комнатке на Сухаревке, – В.Б.). Я ее вчера расписала цветами. Мир преобразился, все предметы зажили своей „маленькой жизнью“. Можно писать, как К. (Кузьмин, – В.Б.) умывается, как я встаю» (с. 55). «24.4.71. Две темы всегда держат разговор на неослабевающем интересе: у кого был сифилис из знаменитых людей и кто еврей» (с. 178). «21.11.75. В аптеке купила три пачки мяты, три флакона валерьянки и крем „Идеал“. Всё дефицитное» (с. 205). «1.12.89. Межрегиональная группа. К ней относится и Ельцин. Они выпускают какую-то листовку, считается кем-то прогрессивной. А может, наоборот?» (с. 239). «18.11.93. Навстречу идут два мастеровых с сушками – здороваются. „Здравствуйте!“ – „Добрый день“, – „Как живете?“ – „Живу ничего, спасибо„. Один прошел вперед по дорожке, а другой полез в карман… за бумажником, порылся в скудных „деньгах“ выбрал одну и дал мне. „Не надо, что вы! Не надо!“ – „Возьми, дорогуша. Возьми, пожалуйста“, – „Ну, ладно, возьму на счастье“. И разошлись. Дома посмотрела, в кармане 100 рублей» (с. 245). «22.11.93. Как же делают книжку компьютером???» (с. 246).    Чем это всё не осколки зеркала, в которых достаточно полно отразилось небо эпохи, движение облаков на нем? Я уж не говорю о богатстве бытовых наблюдений военного времени, частью здесь уже приведенные… * * *    Можно сделать выборку суждений Мавриной о литературе. Круг ее чтения всегда серьезен, обширен. К тому же сами Маврина и Кузьмин обладают несомненным даром слова, а литературные образы вплетаются в впечатления жизни: «Липа цветет и пахнет Фетом» (с. 31). Литературные вкусы художницы весьма определенны даже в своей противоречивости. Достоевского не выносит, всё с ним связанное считает подозрительным (думаю, весьма проницательно), но вот новая публикация раньше скрывавшегося от широкой публики текста, и – «колдун, колдун»! Строга и с Л. Толстым, пишет о нем враждебно-заинтересованно, как о близком знакомом: «4.1.71. Среди ночи мне стало очень ясно, что я не люблю, и очень не люблю Толстого, за нарциссизм, наверное, и за некрофилию. Он любовался, когда почти умирала жена. Всё я да я…, все эти рассуждения далеко заведут» (с. 186). Да что Толстой – и само «солнце нашей поэзии», так славно проиллюстрированное и Мавриной и Кузьминым, не избегает ее иронически-властного наскока: «6.3.74. Поживешь в мыслях с Пушкиным, чему-нибудь хорошему наберешься, а свое плохое позабудешь. А мне мое плохое, может, больше нравится» (с. 191). Под горячую руку Мавриной-читательнице лучше и классику не попадать: «18.1.70. Читаю Лорку и восхищаюсь всеми словами до одного. Нет мусору и болтовни Цветаевой и интеллигентных рыданий Блока» (с. 154).    Из современников художница с увлечением читает Г. Гессе, Хемингуэя и особенно Сартра, Кафку, Камю, С. Моэма, а вот А. Грина и А. Сент-Экзюпери называет светлыми душами, «от которых делается скучно» (с. 115).    Весьма сдержанно относится к советской литературе и ее творцам, чуя их плохое, ангажированное лукавство: «Читаешь Эренбурга. И почему-то не очень доверяешь» (с. 95).    Эту странноватость, некую искаженность несвободой и комплексами, которые вели к созданию своих доморощенных мифов или реставрации безнадежно ушедшего, Маврина подмечает и в текстах, и в бытовых повадках тогдашних наших властителей дум. Восторженный гимназист мерещится ей в суждениях Лихачева о «русском», а замысловатый, но занятный актер – в творце «Русского леса» (с. 94, 95). Еще жестче отношение к тем, кто мог бы стать союзником (на почве увлечения русской историей и культурой). Но какие такие общие идеи у выученицы «французской школы» Мавриной могут быть с В. Солоухиным и другими нашими неославянофилами 60–70-х, которых ее муж Кузьмин пренебрежительно, подчеркивая их совковую посконноватость, называл славянофилами на «о»? Гораздо ближе сердцу Мавриной гении прошлого: Софокл, который «вершина до небес» и Шекспир, в «Короле Лире» которого – «раскрытая душа нации, черствой, злой, очень жестокой» (с. 215, 222). Сохраняет Маврина и читательскую привязанность к кумирам своей молодости, поэтам «серебряного века» – и к ощущавшему «космический разрез жизни» А. Белому и к Блоку, Блоковскому Шахматову Маврина посвятила целый альбом зарисовок и статью (ее вы тоже найдете в сборнике).   Интересный момент: в своих статьях невольница советской цензуры Маврина намного скованней, чем в дневниках. Вот запись о Блоке от 28.3.73: «Лучше не смотреть на портреты Блока и лучше не читать о его жизни… Все это не в его пользу. Вылезает актерство, немецкий дух и пропадает очарование его молитвенных стихов» (с. 109). И уж точно 10 октября 1977 года Маврина озадачила собеседника вопросом: «А не кажется ли Вам, что Блок так и не стал взрослым, умер гимназистом?» (с. 213). * * *   Но самые интересные страницы в этой книге – о живописи. Ее Маврина пристрастно делит на ту, что была до импрессионистов и, начиная с них, современную во всех ее вариациях. Старая живопись, кажется, не слишком волнует художницу. Во всяком случае, о мастерах Возрождения и нового времени нет почти ничего.    Зато о любимых своих «французах» Сезанне, Гогене, Моне, Боннаре Маврина пишет с восторгом и благодарностью, хотя видит их очень по-своему. Даже трагический Ван Гог кажется ей исполненным яростного ликования. В них есть что-то языческое, как все насквозь по духу языческое – в Пикассо: «12.8.66. Пикассо – колдун, шаман и жрец. У него жизненной силы на десятерых… Чему научил Пикассо наше время? Изображать гадин, связывая это с гражданственностью и личным вкусом… Связывание в узлы всякой чертовщины» (с. 124).    Столь же страстно, как «французами», увлечена Маврина и русской иконой, особенно провинциального письма, с массой бытовых подробностей (ее собрание икон досталось Третьяковке, а знаток жанра И. Грабарь заметил, что в этой коллекции нет ни одной посредственной вещи). Увлечение художницы совершенно свободно от «идеологии», от натужной религиозности младших ее современников, которые тоже в 60-е вдруг бросились собирать древние «доски», кто молясь на них, кто ими и прифарцовывая (впрочем, нередко совмещая приятное с полезным).    Другое ее увлечение – народное искусство, городецкая живопись, расписные вологодские прялки, жизнерадостные лубки, которые «не хуже французов».     Как совместить все это? Думаю, нужен глаз художника 20 века, его нюх на свежесть и подлинность, чтобы ухватить некий общий код в, казалось бы, столь разных по духу и времени явлениях. Напомню полулегенду: Матисс, увидя одну нашу северную икону, удивился: «Вы ездите к нам учиться, имея ТАКОЕ?!..»   Суждения Мавриной о художниках-современниках (старшими из которых, хотя бы формально, можно считать В. Серова и Врубеля) – пристрастны, нелицеприятны, хотя, боюсь, слишком нередко и справедливы.  Приведем некоторые, для остроты впечатлени    «Серов махало и подчищало. Коровин хлещет пьяной рукой, иногда очень красиво, иногда банально. Врубель пишет с восторгом. Так именно говорят о нем хорошие люди… Мусатов как будто нарочно пишет миражно-туманно. А у Врубеля даже в самых ранних портретах точный глаз и верная рука» . Кустодиев – «художник иногда громыхающий, но чаще ползущий». Сарьян превратил театральную декорацию в перл создания, в станковую живопись. Его звездный миг растянулся на годы с 1910-го по 20-й, «всё, что писано потом, его недостойно» (с. 100–101). Сомов, которого принято и теперь считать лишь певцом салонного эротизма, вызывает у нее восторг, выразившийся почти в парадоксе: «Это один из праведников, на которых держится русское искусство. Цветовик. Лучше Врубеля» (с. 162). А вот у его сподвижника А. Бенуа «много рацио, мало цвета, страсти» (с. 165). Отношение и к художнику и к отдельным его вещам порою изменчиво, порою неоднозначно. К. Петров-Водкин занимателен своей близостью к иконописному «ладу», но «бездушный сухарь»: «У него хороши чистые лица женщин."  «Полет» и «Свадьба» Шагала кажутся ей суховатыми, хотя Маврина внимательно вглядывается в технику художника. Зато его иллюстрации к «Мертвым душам» восхищают, и здесь на восторженные слова автор дневника не скупится.

Сказочная азбука

  Татьяна Маврина долгое время работала иллюстратором в ряде журналов и книжных издательств. Татьяна Алексеевна прожила долгую жизнь, и более семи десятилетий не прекращала работать. Современники вспоминали веселый нрав и улыбку, с которой она начинала любое дело. Ее трудолюбие восхищало окружающих, но сама Маврина никогда не понимала этого восхищения: рисовать, заниматься живописью для нее было так же естественно и необходимо, как дышать. Татьяна Алексеевна Маврина щедро проявила свое дарование в различных творческих направлениях. Она создала циклы зарисовок, посвященные старинным русским городам, эскизы декораций и костюмов к театральным спектаклям, ряд мультфильмов. В конце 1940-х она увлеклась русскими сказками. Из путешествий по старинным русским городам Маврина привозила многочисленные зарисовки и этюды, становившиеся основой жизнерадостных, солнечных иллюстраций к детским книгам, театральных декораций, мультфильмов, которые отличали искрящиеся весёлость и энергия, исключительно яркие краски, лёгкость и непринуждённость рисунка, фантастичность и богатство образов.

   Вышедшую в 1969 году «Сказочную азбуку» Татьяны Мавриной нередко называют апогеем её творчества. Добрая и озорная, она почти за руку вводила маленького читателя в волшебный мир русской сказки, знакомила его с красотой народного декоративного искусства – от лубка до пряничных узоров и глиняной игрушки.

 Именно, в этом произведении искусства плотнее и ярче стал цвет, свободнее и узорнее плоскостной рисунок, фантастичнее и забавнее сказочные персонажи, особенно звери. Рисует их она уже не пером, а широкими взмахами кисти. Изумительная по красочности и богатству фантазии "Сказочная азбука" Мавриной от начала и до конца сделана художницей почти без пояснительных подписей, ибо весь смысл заключен в самих иллюстрациях. В каждой букве - свой маленький сказочный сюжет. Картинки азбуки полны лукавства и озорства, добра и сердечности, как и все искусство художницы.

   Неудивительно, что Татьяна Алексеевна Маврина, единственная из российских писателей и художников, была удостоена высшей награды в области литературы для детей – в 1976 году за вклад в иллюстрирование детских книг ей была вручена Премия им. Г.Х. Андерсена, которую часто называют Малой Нобелевской премией (среди других её лауреатов – Астрид Линдгрен, Туве Янссон, Джанни Родари). Особое место в ее творчестве заняло иллюстрирование книг для детей. Наиболее известно оформление сказок А. С. Пушкина: "Сказка о мертвой царевне и семи богатырях ", "Руслан и Людмила", "Сказки", а также сборники "По щучьему велению", "Русские сказки", " За тридевять земель". Т. А. Маврина выступала и как иллюстратор собственных книг: "Сказочные звери", "Пряники пекутся, коту в лапы не даются", "Сказочная азбука". Более 200 книг иллюстрированы талантливой художницей. Обращение к традициям народного искусства, к национальным истокам сказки помогло Т. А. Мавриной развить чувство декоративности, стать певцом русской сказки, в пластических зримых образах соединить фантастику с окружающей жизнью. Неповторимый "мавринский стиль" основан на принципах и формах прозведений народного искусства: силуэтное решение композиции, яркий колорит, многоярусное развертывание сюжета и др. Легкость, свобода и непринужденность рисунка, изящество линий, богатство колорита, тонкость цветовых отношений, строгий отбор средств, кажущаяся детскость изображения присущи брызжущим веселостью и энергией иллюстрациям Т. А. Мавриной.

   Колорит книг Т. А. Мавриной тесно связан с выведенными веками цветовыми формулами народного искусства. Цветовой фон ее листов плотно заселен пятнами разной величины и формы, изображение не читается на этом фоне, но вырастает из него. Цветовая гармония ее книг звучит многоголосой перекличкой сходных цветовых мотивов ("Выбирай коня любого") или строится по принципу смелых цветовых контрастов ("Сказочные звери"). Художница смело обобщает форму, стремится к яркому, мажорному звучанию произведений. Одной из первых книг, которую иллюстрировала Т. А. Маврина, была "Сказка о мертвой царевне и семи богатырях". Увлечение А.С. Пушкиным осталось на всю жизнь. Изящные буквы, заставки, украшения, естественно сочетающиеся с сюжетными иллюстрациями, придают оформлению книги цельность и стилевое единство, отвечающее поэтической цельности сказок А. С. Пушкина. Большое значение в творчестве Т. А. Мавриной - иллюстратора сказок имеет и внимательное изучение ею старинной русской архитектуры. Изображая ансамбли Сергиева-Посада, Переславля- Залесского, Москвы, Ростова Великого и других городов, художница в каждом листе находит особый цветовой ключ, передает общенациональные черты богатой, узорчатой, строго гармоничной древнерусской архитектуры. Важнейшая особенность искусства Т. А. Мавриной - связь поэзии сказки и пластической красоты разных видов народного декоративно-прикладного искусства. В нарядной красочности иллюстраций можно увидеть обаяние народной глиняной игрушки, русского лубка, бытовой керамики, пряников, изразцов, старинных костюмов. Творчество Т. А. Мавриной помогает раскрыть неисчерпаемое богатство народной эстетики, ощутить национальную основу фольклора.

 Источник: http://www.raruss.ru/russian-abc/1060-mavrina-abc.html

Креативность

https://pressa.tv/top/57173-top-10-samye-interesnye-novogodnie-rekordy-11-foto.html