ЦВЕТ И ТЕНИ ТАТЬЯНЫ МАВРИНОЙ

	Татьяна Алексеевна Маврина   Художник-живописец, график, иллюстратор. Заслуженный художник РСФСР (1981). Лауреат Государственной премии СССР (1975). Много раз иллюстрировала она для детей сказки А. С. Пушкина ("Сказка о мертвой царевне и семи богатырях", 1946; "Руслан и Людмила", 1960; "У лукоморья", 1961), русские народные сказки. И с каждым разом в ее книжках плотнее и ярче становился цвет, свободнее и узорнее плоскостной рисунок, фантастичнее и забавнее сказочные персонажи, особенно звери.  В 1969 г. выходит в свет изумительная по красочности и богатству фантазии "Сказочная азбука" Мавриной. От начала и до конца она сделана художницей почти без пояснительных подписей, ибо весь смысл заключен в самих иллюстрациях. В каждой букве - свой маленький сказочный сюжет. Картинки азбуки полны лукавства и озорства, добра и сердечности, как и все искусство художницы.  Важнейшая особенность искусства Т. А. Мавриной - связь поэзии сказки и пластической красоты разных видов народного декоративно-прикладного искусства. В нарядной красочности иллюстраций можно увидеть обаяние народной глиняной игрушки, русского лубка, бытовой керамики, пряников, изразцов, старинных костюмов. Творчество Т. А. Мавриной помогает раскрыть неисчерпаемое богатство народной эстетики, ощутить национальную основу фольклора. Маврина Т. А. Цвет ликующий: Дневники. Этюды об искусстве.  Зима в Загорске. 1957г.     «Бог разговаривает с человеком временем», –Эти горькие (в личном тогда контексте) слова Татьяна Маврина написала в 1992 году. Жизнь одной из интереснейших русских художниц охватила почти весь прошедший век (1900–1996 гг.). Сборник ее текстов (а также фото и репродукций) «Цвет ликующий» позволяет хотя бы отчасти прожить рядом с ней этот ушедший век.        Зачем нам это нужно?     Ну, во-первых, для восстановления справедливости. Татьяна Алексеевна Маврина и ее муж Николай Васильевич Кузьмин – яркие, замечательные художники. Но не ищите их в сводных «отчетных» альбомах советского времени, этих тускло изданных и пафосных нерадостных книжищах. Скажем так: «официальные лица», надзиравшие за советским искусством, уважали их, но обе стороны держались на расстоянии. Впрочем, широкое (в том числе и международное) признание пришло к Кузьмину (вероятно, лучшему иллюстратору Пушкина) и к Мавриной уже в 60-е гг. Однако оба упорно сторонились как советского официоза, так и различных течений в нашем искусстве, отмеченных некой оппозиционностью. Их альбомы и проиллюстрированные ими книги всегда становились событиями, и теперь, мне кажется, самое время переиздать их на более достойной современной полиграфической базе.     А во-вторых, книга дневников и статей Мавриной (как и книга воспоминаний Кузьмина «Круг царя Соломона») – увлекательнейшее чтение само по себе. У Мавриной глаз художника, да и эрудиция тоже не наша. И еще ей присущ в огромной мере «темперамент мысли»: умение живо и очень подчас едко сказать то, что сперва, может, и покоробит, а после не захочешь, а согласишься. * * *     Внешний рисунок биографии Т.А. Мавриной в общем-то незатейлив. Родилась в Нижнем Новгороде в интеллигентной и одаренной семье. (Ее брат Сергей Лебедев – академик и отец советской кибернетики, создатель первого нашего компьютера).     В голодные годы гражданской войны семья перебралась в Москву. Здесь Татьяна Лебедева (Маврина – фамилия ее матери, которую художница сделала своим псевдонимом) целых семь лет (1922–1929 гг.) учится в кузнице кадров левого искусства – во ВХУТЕМАСе. «Преподаватели ничему не учили, – вспоминает Маврина. – Говорили: „Пишите, а там видно будет“». А писать было так интересно, что придя домой, мысленно говорила: „Скорее бы наступило завтра, можно будет пойти в мастерскую и писать начатое вчера“» (с. 15).     Позже Маврина критически переоценит многих своих учителей и ставших знаменитыми однокашников. Но пока она – ученица, хотя особенно прилежно учится в залах музеев, у полюбившихся на всю жизнь ей «французов»: импрессионистов, постимпрессионистов и их продолжателей (Моне, Ренуара, Ван Гога, Сезанна, Боннара, Матисса, Пикассо): «…После импрессионистов и Ван Гога и Матисса – земля преобразилась в глазах людей и стала умопомрачительной! Они показали, как глядеть, и уж что увидишь – твое дело» (с. 123).     От них у Мавриной – и приемы, и настроение. «Упоение жизнью» – вот и весь пафос. Зато как выраженный! «Цвет ликующий» неспроста названа книга.
	В 30-е Татьяна Маврина создает светозарные пейзажи, ироничные портреты и томные, однако озорные «ню» (изображения обнаженной натуры). Вероятно, самая забавная «нюшка» (сленг художников) в русской живописи – портрет красавицы Ольги Гильдебрандт в шляпке, с веером и с очень светской недоступной физиономией. А вот прелестные «Обнаженные с синим чайником»: девушки-куколки в аккуратных прическах. В их теплый уютный мир чайник врывается звонкой синей улыбкой, может быть, ночи, может, и тайны, которую они так сосредоточенно обсуждают… (Кстати, «звонкий цвет» – одно из любимых выражений Мавриной).     Главная героиня мавринской живописи 30-х – конечно, сама энергия, ее вихри, которые завивают мир прихотливым водоворотом. Но сам этот мир, как будто, еще не осознает себя полностью, он ликует на ощупь, можно сказать, вслепую.    То же – и в самых ранних ее дневниковых записях начала и середины 30-х, словно яркий свет солнца рвется сквозь жалюзи в темную комнату, тасуя ее реальность то празднично, то тревожно – очень личностно.
	Вторая половина 30-х годов предстают в ее дневниках как один бесконечный безоблачный летний день. «1937 год», – читаем мы и вздрагиваем по воспитанной в нас привычке. Но лета 37-го и 38-го годов – это первые летние месяцы с любимым человеком, поэтому они и исполнены бесконечного ликования.    Впрочем, голоса извне, жестокий гул времени врываются и в этот мир. Она очень хрупка, эта идиллия, и стоит Кузьмину задержаться где-то, как Маврина впадает в панику, ею овладевает ужас почти физиологический (с мигренью), когда «из состояния благополучия выскакивала в какое-то сумасшествие» (с. 50).    На мавринском рисунке одного из застолий – муж Н. Кузьмин, О. Гильдебрандт и ее вечный спутник Ю. Юркун. Этот «романтический» интимный друг поэта Михаила Кузмина и непременный персонаж богемной жизни 10–30-х гг. с такой корректно европейской внешностью скоро будет арестован и погибнет в застенке.
	О чем говорят эти люди, собравшись вокруг стола в мавринской тесной комнатке на Сухаревке?.. Вряд ли лишь об искусстве.    Но пока тревоги эпохи вытесняло личное счастье художницы. * * *    Выход в большой мир, «соединение с историей» произошли у Мавриной позже, в годы войны. Вдруг она поняла: вся эта любимая полуразрушенная краса московских улочек и церквей, и пряничное великолепие Лавры в Загорске, весь этот рукотворный праздник может уйти. Исчезнуть, и его нужно сохранить, хотя бы в рисунках.   А рисовать тогда, в военной Москве, было небезопасно, человека с блокнотом могли принять за шпиона. Художница тренирует руку и глаз, учится работать вслепую, держа альбомчик в кармане пальто. Рисует и по памяти. Так, по памяти, ей удалось восстановить на листе прихотливое узорочье Василия Блаженного.    Сколько патриотического и религиозного пафоса можно было бы навертеть вокруг этого естественного порыва увековечить любимое-прекрасное!.. Но нет, Маврина никогда не черпала вдохновение в отвлеченностях, в умозрительном. Ее вдохновение имеет простую (и единственно естественную) «причину» в любви (в широком смысле) и эстетическом любовании. «Проверяешь свой вкус, увеличиваешь количество лет, прожитых на земле, за счет бывшего когда-то» (с. 338), – так позже объяснит она свой горячий интерес к древней русской архитектуре, к иконописи, к народному искусству.
	Но в основанье – все же неистребимая потребность в радости и красоте, в ощущении жизни как праздника. Недаром так обрадовалась Маврина, найдя у историка Буслаева: «народность – это язычество», что, признается художница, «ответило моим тайным мыслям о Загорске» (с. 257). Таким вот яростно веселым, языческим капищем предстает в ее графике, гуашах и акварелях подмосковная цитадель православия… Этот праздник повторится и в произведениях об увиденном в других городах Подмосковья и Золотого кольца. При этом почти всегда под вечными звездами-облаками, возле древних стен – то теснится и галдит, то дремотно тянется жизнь ее современников. Все эти голенастые мужики в армейских обносках, толстые бабы в платках и ватниках, гигантские возы сена, обтекаемые кузова тогдашних голубых и желтых автобусов, – по этим картинкам будут изучать эпоху, жизнь (уходящую и уже ушедшую) русской провинции. Заметьте: почти везде у Мавриной горизонт взрыхлен куполами, маковками, облаками, косогорами, по которым на зрителя скатывается все это знакомое ему, но так преображенное великолепие. Художница порой не «доканчивает» изображение, оставляя контур без краски, приглашая поучаствовать мысленно зрителя в этом седом от древности и мимолетном, в этом вечном торжестве жизни, взобраться по тропам к сказочным воротам и башенкам. Она словно забрасывает горизонт за спину того, кто смотрит, включая его в круг изображенного.   И сразу замечу: мороз ли с очумевшим оранжевым солнцем в зените, слепой ли летний серебряный ливень, – всегда эти стены, башни, люди, звери, машины, деревья и косогоры светозарно радостны. * * *    А реальная жизнь была куда горше. Дневниковые записи военного времени при их порой ироничности (и почти всегда лаконизме) передают дух суровой поры: «18.10.41. …Достали   1/2 кило икры. Катерина (сестра Мавриной, – В. Б.) целый день простояла за хлебом. Эфрос вешался, но спасен» (с. 62).    Это запись о том моменте, когда москвичи почти поверили, что их город не сегодня-завтра падет. А про икру – в самом начале войны черная икра была почти единственной едой, свободно продававшейся в магазинах столицы!    Но скоро и ее подъели, и наступил настоящий голод:    «27.2.42. …Ели кошку. Сначала я выплюнула, потом все же проглотила. Ощущение преступности и озорства», с. 65.    В военных записях Мавриной масса интересных, подмеченных глазом художника деталей: «3.5.42. В Москве много лошадей с окраской коров и высоких солдат» (с. 69). Трагичны страницы о голодной зиме-весне 41–42 гг., когда силы оставляли, когда порой и любимый человек не выдерживал этих невзгод «тыла»: «Мне печально и досадно смотреть, как гибнет такая сильная и красивая душа от голода» (с. 67).    Но в эти же дни Маврина умеет подметить забавное. 30 марта 1942 года она с мужем была на московской премьере 7-й симфонии Шостаковича в Колонном зале. Симфония, кроме магически сильного «марша», Мавриной не слишком-то глянулась (она вообще не жаловала нервную и жесткую музыку Шостаковича, предпочитая из современников С. Прокофьева). Зато художница смотрела на происходящее во все глаза:   «Я оделась очень тепло, в валенки, и взяла теплый платок. Но зал был прекрасно натоплен, дамы причесаны, как королевы, еще достаточно жирные и красивые с голыми руками, в тонких чулках… Мои глаза чаще всего упирались в большой дамский профиль с блестящими серьгами. Серьга и глаз одинаково выражали ужас, и на это было смешно смотреть, у дамы двойной подбородок и декольте из-под горжетки. А больше тупых и спокойных лиц. Потом нас всех загнали в метро, где было очень тесно и душно. Чувство запертости – невыносимое. Тянулась тревога 3 часа» (с. 66). * * *    Если идти по довольно богатой бытовой канве мавринских дневников, можно безнаказанно прибегнуть к штампу: «энциклопедия нашей жизни». Ну, не энциклопедия, так справочник, и очень ценный.    Вот бег времени в этих коротких записях: «16.2.39. Завесила внутреннюю дверь-проем занавеской (это в тесной комнатке на Сухаревке, – В.Б.). Я ее вчера расписала цветами. Мир преобразился, все предметы зажили своей „маленькой жизнью“. Можно писать, как К. (Кузьмин, – В.Б.) умывается, как я встаю» (с. 55). «24.4.71. Две темы всегда держат разговор на неослабевающем интересе: у кого был сифилис из знаменитых людей и кто еврей» (с. 178). «21.11.75. В аптеке купила три пачки мяты, три флакона валерьянки и крем „Идеал“. Всё дефицитное» (с. 205). «1.12.89. Межрегиональная группа. К ней относится и Ельцин. Они выпускают какую-то листовку, считается кем-то прогрессивной. А может, наоборот?» (с. 239). «18.11.93. Навстречу идут два мастеровых с сушками – здороваются. „Здравствуйте!“ – „Добрый день“, – „Как живете?“ – „Живу ничего, спасибо„. Один прошел вперед по дорожке, а другой полез в карман… за бумажником, порылся в скудных „деньгах“ выбрал одну и дал мне. „Не надо, что вы! Не надо!“ – „Возьми, дорогуша. Возьми, пожалуйста“, – „Ну, ладно, возьму на счастье“. И разошлись. Дома посмотрела, в кармане 100 рублей» (с. 245). «22.11.93. Как же делают книжку компьютером???» (с. 246).    Чем это всё не осколки зеркала, в которых достаточно полно отразилось небо эпохи, движение облаков на нем? Я уж не говорю о богатстве бытовых наблюдений военного времени, частью здесь уже приведенные… * * *    Можно сделать выборку суждений Мавриной о литературе. Круг ее чтения всегда серьезен, обширен. К тому же сами Маврина и Кузьмин обладают несомненным даром слова, а литературные образы вплетаются в впечатления жизни: «Липа цветет и пахнет Фетом» (с. 31). Литературные вкусы художницы весьма определенны даже в своей противоречивости. Достоевского не выносит, всё с ним связанное считает подозрительным (думаю, весьма проницательно), но вот новая публикация раньше скрывавшегося от широкой публики текста, и – «колдун, колдун»! Строга и с Л. Толстым, пишет о нем враждебно-заинтересованно, как о близком знакомом: «4.1.71. Среди ночи мне стало очень ясно, что я не люблю, и очень не люблю Толстого, за нарциссизм, наверное, и за некрофилию. Он любовался, когда почти умирала жена. Всё я да я…, все эти рассуждения далеко заведут» (с. 186). Да что Толстой – и само «солнце нашей поэзии», так славно проиллюстрированное и Мавриной и Кузьминым, не избегает ее иронически-властного наскока: «6.3.74. Поживешь в мыслях с Пушкиным, чему-нибудь хорошему наберешься, а свое плохое позабудешь. А мне мое плохое, может, больше нравится» (с. 191). Под горячую руку Мавриной-читательнице лучше и классику не попадать: «18.1.70. Читаю Лорку и восхищаюсь всеми словами до одного. Нет мусору и болтовни Цветаевой и интеллигентных рыданий Блока» (с. 154).    Из современников художница с увлечением читает Г. Гессе, Хемингуэя и особенно Сартра, Кафку, Камю, С. Моэма, а вот А. Грина и А. Сент-Экзюпери называет светлыми душами, «от которых делается скучно» (с. 115).    Весьма сдержанно относится к советской литературе и ее творцам, чуя их плохое, ангажированное лукавство: «Читаешь Эренбурга. И почему-то не очень доверяешь» (с. 95).    Эту странноватость, некую искаженность несвободой и комплексами, которые вели к созданию своих доморощенных мифов или реставрации безнадежно ушедшего, Маврина подмечает и в текстах, и в бытовых повадках тогдашних наших властителей дум. Восторженный гимназист мерещится ей в суждениях Лихачева о «русском», а замысловатый, но занятный актер – в творце «Русского леса» (с. 94, 95). Еще жестче отношение к тем, кто мог бы стать союзником (на почве увлечения русской историей и культурой). Но какие такие общие идеи у выученицы «французской школы» Мавриной могут быть с В. Солоухиным и другими нашими неославянофилами 60–70-х, которых ее муж Кузьмин пренебрежительно, подчеркивая их совковую посконноватость, называл славянофилами на «о»? Гораздо ближе сердцу Мавриной гении прошлого: Софокл, который «вершина до небес» и Шекспир, в «Короле Лире» которого – «раскрытая душа нации, черствой, злой, очень жестокой» (с. 215, 222). Сохраняет Маврина и читательскую привязанность к кумирам своей молодости, поэтам «серебряного века» – и к ощущавшему «космический разрез жизни» А. Белому и к Блоку, Блоковскому Шахматову Маврина посвятила целый альбом зарисовок и статью (ее вы тоже найдете в сборнике).   Интересный момент: в своих статьях невольница советской цензуры Маврина намного скованней, чем в дневниках. Вот запись о Блоке от 28.3.73: «Лучше не смотреть на портреты Блока и лучше не читать о его жизни… Все это не в его пользу. Вылезает актерство, немецкий дух и пропадает очарование его молитвенных стихов» (с. 109). И уж точно 10 октября 1977 года Маврина озадачила собеседника вопросом: «А не кажется ли Вам, что Блок так и не стал взрослым, умер гимназистом?» (с. 213). * * *   Но самые интересные страницы в этой книге – о живописи. Ее Маврина пристрастно делит на ту, что была до импрессионистов и, начиная с них, современную во всех ее вариациях. Старая живопись, кажется, не слишком волнует художницу. Во всяком случае, о мастерах Возрождения и нового времени нет почти ничего.    Зато о любимых своих «французах» Сезанне, Гогене, Моне, Боннаре Маврина пишет с восторгом и благодарностью, хотя видит их очень по-своему. Даже трагический Ван Гог кажется ей исполненным яростного ликования. В них есть что-то языческое, как все насквозь по духу языческое – в Пикассо: «12.8.66. Пикассо – колдун, шаман и жрец. У него жизненной силы на десятерых… Чему научил Пикассо наше время? Изображать гадин, связывая это с гражданственностью и личным вкусом… Связывание в узлы всякой чертовщины» (с. 124).    Столь же страстно, как «французами», увлечена Маврина и русской иконой, особенно провинциального письма, с массой бытовых подробностей (ее собрание икон досталось Третьяковке, а знаток жанра И. Грабарь заметил, что в этой коллекции нет ни одной посредственной вещи). Увлечение художницы совершенно свободно от «идеологии», от натужной религиозности младших ее современников, которые тоже в 60-е вдруг бросились собирать древние «доски», кто молясь на них, кто ими и прифарцовывая (впрочем, нередко совмещая приятное с полезным).    Другое ее увлечение – народное искусство, городецкая живопись, расписные вологодские прялки, жизнерадостные лубки, которые «не хуже французов».     Как совместить все это? Думаю, нужен глаз художника 20 века, его нюх на свежесть и подлинность, чтобы ухватить некий общий код в, казалось бы, столь разных по духу и времени явлениях. Напомню полулегенду: Матисс, увидя одну нашу северную икону, удивился: «Вы ездите к нам учиться, имея ТАКОЕ?!..»   Суждения Мавриной о художниках-современниках (старшими из которых, хотя бы формально, можно считать В. Серова и Врубеля) – пристрастны, нелицеприятны, хотя, боюсь, слишком нередко и справедливы.  Приведем некоторые, для остроты впечатлени    «Серов махало и подчищало. Коровин хлещет пьяной рукой, иногда очень красиво, иногда банально. Врубель пишет с восторгом. Так именно говорят о нем хорошие люди… Мусатов как будто нарочно пишет миражно-туманно. А у Врубеля даже в самых ранних портретах точный глаз и верная рука» . Кустодиев – «художник иногда громыхающий, но чаще ползущий». Сарьян превратил театральную декорацию в перл создания, в станковую живопись. Его звездный миг растянулся на годы с 1910-го по 20-й, «всё, что писано потом, его недостойно» (с. 100–101). Сомов, которого принято и теперь считать лишь певцом салонного эротизма, вызывает у нее восторг, выразившийся почти в парадоксе: «Это один из праведников, на которых держится русское искусство. Цветовик. Лучше Врубеля» (с. 162). А вот у его сподвижника А. Бенуа «много рацио, мало цвета, страсти» (с. 165). Отношение и к художнику и к отдельным его вещам порою изменчиво, порою неоднозначно. К. Петров-Водкин занимателен своей близостью к иконописному «ладу», но «бездушный сухарь»: «У него хороши чистые лица женщин."  «Полет» и «Свадьба» Шагала кажутся ей суховатыми, хотя Маврина внимательно вглядывается в технику художника. Зато его иллюстрации к «Мертвым душам» восхищают, и здесь на восторженные слова автор дневника не скупится.

Сказочная азбука

  Татьяна Маврина долгое время работала иллюстратором в ряде журналов и книжных издательств. Татьяна Алексеевна прожила долгую жизнь, и более семи десятилетий не прекращала работать. Современники вспоминали веселый нрав и улыбку, с которой она начинала любое дело. Ее трудолюбие восхищало окружающих, но сама Маврина никогда не понимала этого восхищения: рисовать, заниматься живописью для нее было так же естественно и необходимо, как дышать. Татьяна Алексеевна Маврина щедро проявила свое дарование в различных творческих направлениях. Она создала циклы зарисовок, посвященные старинным русским городам, эскизы декораций и костюмов к театральным спектаклям, ряд мультфильмов. В конце 1940-х она увлеклась русскими сказками. Из путешествий по старинным русским городам Маврина привозила многочисленные зарисовки и этюды, становившиеся основой жизнерадостных, солнечных иллюстраций к детским книгам, театральных декораций, мультфильмов, которые отличали искрящиеся весёлость и энергия, исключительно яркие краски, лёгкость и непринуждённость рисунка, фантастичность и богатство образов.

   Вышедшую в 1969 году «Сказочную азбуку» Татьяны Мавриной нередко называют апогеем её творчества. Добрая и озорная, она почти за руку вводила маленького читателя в волшебный мир русской сказки, знакомила его с красотой народного декоративного искусства – от лубка до пряничных узоров и глиняной игрушки.

 Именно, в этом произведении искусства плотнее и ярче стал цвет, свободнее и узорнее плоскостной рисунок, фантастичнее и забавнее сказочные персонажи, особенно звери. Рисует их она уже не пером, а широкими взмахами кисти. Изумительная по красочности и богатству фантазии "Сказочная азбука" Мавриной от начала и до конца сделана художницей почти без пояснительных подписей, ибо весь смысл заключен в самих иллюстрациях. В каждой букве - свой маленький сказочный сюжет. Картинки азбуки полны лукавства и озорства, добра и сердечности, как и все искусство художницы.

   Неудивительно, что Татьяна Алексеевна Маврина, единственная из российских писателей и художников, была удостоена высшей награды в области литературы для детей – в 1976 году за вклад в иллюстрирование детских книг ей была вручена Премия им. Г.Х. Андерсена, которую часто называют Малой Нобелевской премией (среди других её лауреатов – Астрид Линдгрен, Туве Янссон, Джанни Родари). Особое место в ее творчестве заняло иллюстрирование книг для детей. Наиболее известно оформление сказок А. С. Пушкина: "Сказка о мертвой царевне и семи богатырях ", "Руслан и Людмила", "Сказки", а также сборники "По щучьему велению", "Русские сказки", " За тридевять земель". Т. А. Маврина выступала и как иллюстратор собственных книг: "Сказочные звери", "Пряники пекутся, коту в лапы не даются", "Сказочная азбука". Более 200 книг иллюстрированы талантливой художницей. Обращение к традициям народного искусства, к национальным истокам сказки помогло Т. А. Мавриной развить чувство декоративности, стать певцом русской сказки, в пластических зримых образах соединить фантастику с окружающей жизнью. Неповторимый "мавринский стиль" основан на принципах и формах прозведений народного искусства: силуэтное решение композиции, яркий колорит, многоярусное развертывание сюжета и др. Легкость, свобода и непринужденность рисунка, изящество линий, богатство колорита, тонкость цветовых отношений, строгий отбор средств, кажущаяся детскость изображения присущи брызжущим веселостью и энергией иллюстрациям Т. А. Мавриной.

   Колорит книг Т. А. Мавриной тесно связан с выведенными веками цветовыми формулами народного искусства. Цветовой фон ее листов плотно заселен пятнами разной величины и формы, изображение не читается на этом фоне, но вырастает из него. Цветовая гармония ее книг звучит многоголосой перекличкой сходных цветовых мотивов ("Выбирай коня любого") или строится по принципу смелых цветовых контрастов ("Сказочные звери"). Художница смело обобщает форму, стремится к яркому, мажорному звучанию произведений. Одной из первых книг, которую иллюстрировала Т. А. Маврина, была "Сказка о мертвой царевне и семи богатырях". Увлечение А.С. Пушкиным осталось на всю жизнь. Изящные буквы, заставки, украшения, естественно сочетающиеся с сюжетными иллюстрациями, придают оформлению книги цельность и стилевое единство, отвечающее поэтической цельности сказок А. С. Пушкина. Большое значение в творчестве Т. А. Мавриной - иллюстратора сказок имеет и внимательное изучение ею старинной русской архитектуры. Изображая ансамбли Сергиева-Посада, Переславля- Залесского, Москвы, Ростова Великого и других городов, художница в каждом листе находит особый цветовой ключ, передает общенациональные черты богатой, узорчатой, строго гармоничной древнерусской архитектуры. Важнейшая особенность искусства Т. А. Мавриной - связь поэзии сказки и пластической красоты разных видов народного декоративно-прикладного искусства. В нарядной красочности иллюстраций можно увидеть обаяние народной глиняной игрушки, русского лубка, бытовой керамики, пряников, изразцов, старинных костюмов. Творчество Т. А. Мавриной помогает раскрыть неисчерпаемое богатство народной эстетики, ощутить национальную основу фольклора.

 Источник: http://www.raruss.ru/russian-abc/1060-mavrina-abc.html